Живопись Михаила Юрьевича Лермонтова

У этого шедевра Михаила Юрьевича, «Паруса», незавидная судьба: с одной стороны, намертво сохранять ассоциацию с ненавистной школой, с хрестоматией, с коричневыми форменными платьями и безобразными мышиными костюмами, в которые некогда облачали наших мальчиков, подспудно готовя их стать тихими, незаметными, блеклыми мышами учреждений и контор, министерств и ведомств. С другой стороны, стихотворение, написанное в 1832 году, для массового слушателя осталось не более чем «информационным поводом» для очаровательного романса на музыку Александра Варламова. В свете музыки Варламова слова Михаила Лермонтова воспринимаются как неизбежный, «положенный по штату» звуковой фон. Создаётся такое впечатление, что романс на слова «Стюардесса по имени Жанна» вышел бы у Варламова не хуже.И именно поэтому мне бы и хотелось восстановить историческую справедливость. Я не буду касаться ни обстоятельств создания этой бесхитростной с виду, но не имеющей цены жемчужины, ни тех трактовок, которые давали «Парусу» литературоведы. Я беру стихотворение в чистом виде, без музыкального сопровождения и без ассоциаций с мышиными костюмчиками. Я читаю его так, словно оно попалось мне впервые, написанное на клочке бумаге торопливым почерком и принадлежащее НЕИЗВЕСТНОМУ АВТОРУ.Итак, стихотворение неизвестного автора:Всё, ничего более. С одной точки зрения — проще некуда, минимализм, доведённый до абсурда, примитивная рифма, содержание — «ни о чём».С другой стороны — шедевр, естественным образом перекочевавший из гимназических хрестоматий в советские, а потом и в антисоветские. Портрет Николая Александровича на титульном листе хрестоматии сменился на усатый портрет Иосифа Виссарионовича, могильщика буржуазии, но парус всё равно непотопляем, неизменно белеет в голубом тумане.Сменилась эпоха, произошла ещё одна революция. С титульного листа смотрит, иезуитски прищурившись, лысый Владимир Владимирович на фоне триколора, но под ним, под парусом, струя всё равно светлей лазури.Он непотопляем.Да на него, собственно, никто и не покушался. Парус одинокий в тумане моря голубом — это наш национальный символ: какие бы волны ни играли, какой бы ветер ни свистал, как бы ни трещала мачта — этот белый платок вечно терпящего бедствие, но и вечно непотопляемого корабля (России) вечно трепещет над волнами, и любая эпоха, перечёркивая собой предыдущую, никогда не посмеет покуситься на святая святых нашего самосознания, на парус одинокий.Собственно, эта мысль, о покушении на парус, в силу её кощунственности, никогда и никому не приходила в голову. Мы не знали и никогда не узнаем, каким был сам этот парусник, над которым трепетал флаг вечной капитуляции и, одновременно, штандарт вечной надежды. Да и вообще — «был ли мальчик»: может, это был вовсе и не парус, а именно что белый носовой платок, которым из глубины моря житейского махала невидимая рука человека, у которого уже не было сил кричать: «SOS!» Может, и сам человек с его рукой уже давным-давно скрылся в пучине и его вскорости обглодали ненасытные рыбы. Может быть.А посему обратимся непосредственно к тексту. Он абсурден — и он идеален, синхронно, одновременно. Идеален своей богословской троической композицией: три четверостишия — это всё мироздание, от и до, от начала мира до его конца. «Клянусь начальным днём творенья, клянусь его последним днём…» Всё вместе — идеально, а по отдельности — абсурдно: золотое сечение всякого классического шедевра.А теперь — приступим.Первое четверостишие с подчёркнутой очевидностью распадается на две никак не связанные между собой части. Представьте себя на месте человека, который, гуляя по причерноморским горам, находясь, к примеру сказать, на отдыхе в санатории, поднялся на утёс и увидел оттуда следующую картину: голубой туман, на закате или рассвете, а в тумане — один только парус. Самого судна не видно, и это понятно: оно скрыто туманом. Только море, туман и парус. Картина, согласитесь, статическая и элегическая. Что она символизирует? — Да ничего. И, в то же время, всё что угодно. Для меня — так непотопляемую надежду на спасение в зыбком мире погибели, которая обволакивает, как туман. А вообще можно и не придаваться никаким размышлениям, а просто разложить мольберт и нарисовать прехорошенький этюд.Это первые две строки. И вдруг, непонятно отчего, две другие:Странно. А почему он должен что-то искать, предварительно что-то кинув? Скорее всего, он вообще ничего не ищет; просто одинокий рыбак или небольшая рыболовецкая артель вышли на промысел. Ищут заработка — чего же ещё искать-то? А клёва нет, туман, экая досада! Или, может, там прохлаждается влюблённая парочка, для которой туман, наоборот, крайне благоприятен — чтобы не подглядели посторонние и не донесли тем, кому не следует.Так откуда же у Лермонтова возникают такие динамические, векторные ассоциации при виде очевидно статической картины, изначальный статизм которой только подчёркнут парализующим движение туманом?Не знаю, как у Лермонтова, но у меня это было бы более чем естественно: с одной стороны, жизнь — статика, каждое мгновение в ней воспринимается как заводь, но, с другой стороны, она же — стремительный поток: не успеешь оглянуться, и вот она, с быстротой электрического разряда, пролетела мимо. Родной край — это вечность, из которой мы были насильно исторгнуты в силу зачатия и рождения и, несмотря на наше сопротивление, выброшены в этот далёкий край, на чужбину земной жизни как она есть. И что мы там кинули, и что мы здесь ищем — об этом можно только догадываться. Два вопросительных знака остаются без ответа, как вбитые в потолок крюки, на которых пока ещё никто не повесился.Если первое четверостишие абсурдно по своей внутренней структуре, то второе представляет собой абсурд по отношению к первому, составляя абсурд в квадрате: только что мирный, хотя и меланхолический парус смиренно белел в тумане, свидетельствуя о затянувшемся штиле, как вдруг, неизвестно отчего, налетела буря — причём такая, что взору открылась гнущаяся и скрипящая мачта. Откуда буря? Это неважно, важен урок: человек никогда не должен расслабляться, всегда ожидая того, что его безмятежное существование может стать мятежным. Иногда, конечно, бывает и наоборот, когда буря сменяется штилем, но на это рассчитывать не приходится, потому что это расслабляет, притупляет бдительность.А ведь ничего не предвещало!Дальше абсурд возводится в куб: вторая часть второго четверостишия противоречит первой ещё более радикально, чем это имело место относительно структуры первого четверостишия в целом. Нет, вы только подумайте: судно терпит бедствие, а заторможенный мыслитель и созерцатель рассуждает при этом о диалектике счастья. Помилуйте, какое счастье! Счастье в бурю — это не утонуть!А ведь никакого абсурда, в сущности, чистая симметрия: третья и четвёртая строки второго четверостишия дают ответ на вопросы, заданные в третьей и четвёртой строках четверостишия первого. Выходит дело, трагические крюки вопросов Михаил Юрьевич вбивал не просто так: если ружьё повесили на стену, оно должно выстрелить; если вопрос задан — на него непременно, во что бы то ни стало, должен быть дан ответ — в тот самый момент, когда он должен быть дан по законам внутренней логики, независимо от того, что происходит во внешнем мире. В конце концов и женщина, когда приходит её срок, рожает дитя в нужный, обусловленный природой срок — даже если вокруг рвутся снаряды, или, положим, играют волны и ветер свищет.Правда, удвоенный вопрос первого четверостишия, «Что?», предполагал положительный, номинативный ответ, в одном или двух словах. Что кинул? Что ищет? Любовь? Веру? Чувство родины? Чувство долга?Лермонтов отвечает парадоксально, апофатически, говоря лишь то, что кинул он не счастье и ищет он не счастья. Отвечая на вопрос не положительно, как это ожидалось, но отрицательно, как это вытекает из логики жизни, он всего лишь отметает, устраняет один из вариантов ответа, оставляя открытыми все остальные, во всей их вариативности, во всём их бесконечном разнообразии.«На свете счастья нет, а есть покой и воля…»Вообще, это всегда было рефреном русской поэзии и русского самосознания: НЕТ СЧАСТЬЯ. Нет и не будет. Никогда. Вместо счастья будут суррогаты, более или менее удачные, более или менее постоянные, но счастья не будет. Зачем бежать от того, чего не было? Зачем стремиться к тому, чего не будет?Русская поэзия, в этом смысле, чрезвычайно депрессивна, но, с другой стороны, и чрезвычайно прагматична: счастья нет — ищите другие стимулы, другие наркотики.В своём ощущении ТОТАЛЬНОГО несчастья, ощущении отнюдь не плаксивом, но чрезвычайно мужественном и достойном, Лермонтов настолько… нет, даже не просто искренен, а душераздирающ, аскетически-душераздирающ, что создаётся такое впечатление, будто он, в отличие от других людей, всё-таки немного, какую-то секунду, реально пожил в раю, откуда его выплюнули в этот мир. Другие люди как-то перебиваются, приспосабливаются к жизни в этой юдоли плача и царстве вечного несчастья, потому что они ничего не помнят, им нечего помнить, а вот Лермонтов был там, пусть секунду, и потому, острее всякого монаха-аскета, ощущает эту земную жизнь как изгнание из рая. Жить с вечным ощущением потерянного рая невозможно. Можно или только идти к гибели, или, тем или иным способом, забыть-ся — то есть забыть о той предвечной стране, где, он это точно знает, было счастье, полное счастье. Алмазная пыль счастья, вынесенная из рая, ещё блистает на кончиках пальцев, но от этого ещё тяжелее.А теперь вернёмся к стихотворению. Итак, после того как выяснилось, что счастья не было в прошлом и не будет в перспективе, а потому от него невозможно ни бежать (как невозможно бежать от того, чего нет), к нему невозможно стремиться (потому что нельзя стремиться к тому, чего не существует в природе), картина меняется столь же радикально, сколь радикально она уже измеяилась только что, совсем недавно.Буря чудесным образом уступает место штилю, как только что чудесным образом штиль, по неизвестной причине, сменялся бурей: природа не только вдруг засияла как сверху («луч солнца золотой»), так и вокруг («струя светлей лазури»), но ещё и напрочь лишилась того голубого тумана недоумения («Синий туман похож на обман», — как пелось в знаменитой песне Николая Добрынина), который изначально окружал белеющий парус.По идее, теперь должно наступить просветление. По идее. А практически — какое же просветление может быть без счастья? Без счастья этот лучезарный и лазурный мир — тоска и тьма. Ну и, чтобы эту тоску и тьму уже не замечать, совершенно естественно искать бурю, создавать бурю вокруг себя, в своей внешней, социальной жизни: чтобы, отвлекая силы и внимание на борьбу с «обстоятельствами», меньше отвлекаться на тоску и тьму, царящую в душе по причине отсутствия счастья.Мне уже приходилось говорить, что Лермонтов — русский Байрон, который не подражал ему, как Грушницкий Печорину, а просто, в силу общего психофизического склада, общего мировоззрения, был с ним вровень. Просто судьба была несколько иной, а так — близнецы-братья. Так вот, судьбу Байрона идеально объясняет «Парус» Лермонтова. Сам лорд был многословен, писал стихи со скоростью устной речи, что, с одной стороны, обеспечило ему бешеную популярность среди современников, но, с другой стороны, полное забвение потомков. Английские дети наверняка долдонят в своих колледжах: «Байрон — гений», но при известии о том, что им придётся выучить хоть одну строфу из поэмы этого гения, у них перекашиваются их юные мордашки.Байрон был многословен — но зато Лермонтов мог быть запредельно лаконичен. «Парус» — это эпитафия Байрону и ключ к пониманию его творчества, которое, после этого толкования, данного Лермонтовым, можно воспринимать с истинным наслаждением.Байрон — богатый, красивый, образованный, избалованный — этот любимец богов, понял в самом нежном возрасте: счастья нет. Вообще. Метафизически. Бог отвернулся от этого бедного мира. Несчастный человек, как живой труп, как величественный, но мёртвый утёс, вынужден стоять в этом мире, как прикованный к скале Прометей. И это неважно, что вокруг и струя светлей лазури, а наверху — луч солнца золотой. Неважно. Любовь, богатство, учёность — это всё мишура, которая осыпается ещё быстрее, чем себя ею украсишь. А без счастья в душе — постоянная тьма и буря, танталовы муки, сизифов труд. Наложить на себя руки нельзя — это вызов Творцу, а человек совершенен и прекрасен. Вернее, был бы совершенен и прекрасен, если бы в мире было счастье.А его нет.Что делать?Надо просить бурю, как будто в буре есть покой. Надо вызвать бурю. Байрон, как живой факел, метался по Европе, зажигая в ней всё что можно, в смысле мировоззрения и национального самосознания. «Греки, восстаньте!» — сказал Байрон. Но греки как-то не торопились восставать: под турками, может, и несладко, но зато с мнимой независимостью будет ещё хуже. Но Байрон не был политическим бретёром и бузотёром. Он просто искал бури, хотя в ней не было никакого покоя. Байрон решал проблему собственного «я», собственного метафизического одиночества. А поскольку Байрон — это рафинированный индивидуалист, индивидуалист-пассионарий, то это пламя внутренней бури он хотел бы распространить на весь видимый мир, то есть на всю Европу.Призрак байронизма бродил по Европе.Михаил Юрьевич, по сути, был такой же. Но… бодливой корове Бог рог не дал: приходилось удовлетворяться теми обстоятельствами места, времени и образа действия, которые имелись в наличии.Прошёл девятнадцатый век, двадцатый… Сменились эпохи и социальные формации, а парус одинокий по-прежнему веет —С одной стороны, вечным символом вечной революции, у которой нет ни начала, ни конца и которая неизвестно как возникает и иссякает, как буря.И, с другой стороны, вечным символом вечного конформизма, потому что голубой туман всегда похож на обман и от жизни никогда не следует ждать ничего хорошего.Только бы не утонуть.

Немецкий писатель Лион Фейхтвангер сказал: » Человек талантливый, талантлив во всех областях». Утверждение, конечно, спорное. Но в отношении Михаила Юрьевича Лермонтова вполне справедливое.

О гениальности его как поэта и писателя известно всем. А вот о том, что был Лермонтов и талантливым художником, менее известно.

А ведь рисовать маленький Лермонтов начал раньше, чем сочинять стихи. В семье говорили, что рисовать он начал одновременно, как стал ходить.

Специального учителя для обучения рисованию мальчику не взяли. Он сам постигал эту науку. » Мишель и акварелью рисовал довольно порядочно и лепил из крашеного воску целые картины«, — сохранились такие воспоминания.

Это самый ранний портрет Лермонтова, написанный неизвестным (возможно, крепостным) художником. На коленях у мальчика бумага, в руках кисть. А ведь на портрете Лермонтову всего лишь три-четыре года.

С возрастом интерес к живописи не пропал. Родственник Лермонтова, его кузен Еким Шан-Гирей пишет о 10-летнем Лермонтове: «В домашней жизни своей он был почти всегда весел, ровного характера, занимался часто музыкой, а больше рисованием, преимущественно в батальном жанре».

И уже в подростковом возрасте для Михаила Юрьевича наняли учителя. Им стал художник Александр Солоницкий, дарование которого было невелико, но он был опытный и модный педагог.

О способности Лермонтова говорит его карандашный рисунок, выполненный в 1829 году, когда ему было около пятнадцати лет.

Михаил Лермонтов. Ребенок, тянущий руки к матери, 1829

Для мальчика таких лет, каким был Лермонтов, картина исполнена очень хорошо. Возможно, рисунок представляет обычную ученическую перерисовку какой-либо гравюры с картины итальянского художника.

Но не только копированием работ мастеров занимался Лермонтов в эти годы. Писал и самостоятельные картины.

Так для своего университетского товарища Алексея Александровича Лопухина он написал портрет человека, которого, по словам Лопухина, Лермонтов увидел во сне.

Михаил Лермонтов. Герцог Лерма, 1832-33

Существовало семейное предание о происхождении рода Лермонтова от испанского герцога Лермы, жившего в 16 веке. Таким представил своего предка молодой Лермонтов.

Писал Лермонтов не только маслом, но и акварелью. В 1830 году он написал один из своих лучших акварельных портретов «Эмилия, персонаж пьесы «Испанцы»».

Михаил Лермонтов. Эмилия, персонаж пьесы «Испанцы», 1830

Предположительно на нем Лермонтов изобразил свою возлюбленную Варвару Лопухину.

Михаил Юрьевич был хорошим портретистом. Его автопортрет, написанный в 1837-38 годах, один из лучших и достовернейших портретов поэта.

Михаил Лермонтов. Автопортрет, 1837-38

Он изобразил себя в мундире Нижегородского драгунского полка: в черкеске с газырями на груди, наброшенной на плечо бурке, с шашкой на поясе, на фоне гор.

Лермонтов всегда любил природу. Поэтому многие его картины написаны в жанре пейзажа. Причем, мастерство Лермонтова, как художника, росло с каждой созданной работой.

Вот еще полудетском рисунке «Пейзаж с берёзами», где он изобразил прелестный пейзаж села Тарханы Пензенской губернии, где прошли первые 13 лет жизни Михаила Юрьевича.

Михаил Лермонтов. Пейзаж с берёзами, до 1832

А вот картины, созданные через несколько лет, во время первого пребывания на Кавказе.

Лермонтов писал картину, установив мольберт на самом краю обрывистого берега, где река делает поворот. Его восхитила открывающаяся оттуда панорама Тифлиса, и в один или два сеанса (работал он необыкновенно быстро) была закончена одна из его лучших живописных работ. Эта картина  — отличный образец романтической живописи.

А вот и одна из лучших живописных работ Лермонтова «Крестовая гора» написана под сильными впечатлениями от увиденного им на Кавказе. Она выполнена по зарисовкам, сделанным с натуры, в конце 1837 года.

Михаил Лермонтов. Крестовая гора, 1837

Интересовали Лермонтова и батальная живопись. Битвы, скачки, преследование он изображает с огромной экспрессией.

Кроме живописных работ, выполненных в масле и акварели, сохранилось огромное количество карандашных рисунков и набросков. Исследования доказали, что многие художественные работы Лермонтова связаны с его поэтическими замыслами. Сначала свои творения Лермонтов придумал на бумаге, а потом уже воссоздавал словами.

Как это было с его стихотворением «Парус», написанным восемнадцатилетним Лермонтовым в 1841 году. А вначале был рисунок «Морской вид с парусной лодкой».

Михаил Лермонтов. Морской вид с парусной лодкой, 1831

Чем не иллюстрация к словам: «Белеет парус одинокий…», которые родились через десять лет?

Михаил Юрьевич Лермонтов всю свою сознательную жизнь, до своей безвременной гибели, посвящал не только литературе, но и рисованию. Многое из его художественных работ не сохранилось, но то, что дошло до наших дней, — это более десятка картин маслом, более пятидесяти акварельных работ, свыше трёхсот рисунков — даёт нам возможность оценить его художественное наследие.

И с уверенность утверждать, что был он не только великим поэтом, но и замечательным художником.

Используемые источники:

  • https://regenta.livejournal.com/236813.html
  • media/s_snegova/jivopis-mihaila-iurevicha-lermontova-5e03b21c11691d00b00e452a

Оцените статью
Рейтинг автора
5
Материал подготовил
Андрей Измаилов
Наш эксперт
Написано статей
116
Litera.site - литературный сайт